Один знакомый дарвина прочтя

Социальное восхождение. Моральное животное

один знакомый дарвина прочтя

Один из приятелей Дарвина, писатель и публицист Роберт Чемберс, прислал ему в те годы биолога Эдварда Блита, лично близко знакомого Дарвину. . прочтя ее старательно два раза, как на жалкую книгу, из которой я не. Однако сам Дарвин признавал что "между всеми живущими и Рад что хоть ОДИН человек в этой и параллельных темах пытается рассуждать потому обратился к знакомому филологу (не объясняя, откуда отрывок и к какому времени Прочтя про Ваш нео-ламаркизм, вспомнила школьный анекдот. Вопрос Один знакомый Дарвина, прочтя его книжку "Происхождение человека", очень разозлился. Закончите его подпись в письме Дарвину: "Твой .

Если и наблюдаются какие-то изменения, то они ограничиваются по преимуществу размерами: Не наблюдается того, чтобы одна форма изменялась в другую, даже относительно близкую: К тому же подобные изменения носят, судя по всему, весьма избирательный характер.

Огромное число и по сей день обитающих на Земле существ не претерпело никаких значительных изменений в своем строении за все длительное время своего существования. Это идет вразрез со всеми ожиданиями Дарвина. Ясно, что нет никаких свидетельств развития каких-либо новых форм растений или животных.

Лишь когда живая форма появилась, тогда только, возможно, играет свою роль естественный отбор. Но работает он только на том, что уже существует. Естественный отбор, может быть, и объясняет происхождение адаптационных изменений, но он не может объяснить происхождение видов. И даже это ограниченное применение сталкивается с серьезными проблемами. Как, например, естественный отбор способен объяснить тот факт, что люди — единственный вид живых существ — имеют разные группы крови?

Как он способен объяснить то, что один из самых ранних известных науке ископаемых видов — трилобит кембрийского периода — имеет глаз с таким сложным устройством и настолько эффективный, что не был превзойден никаким более поздним представителем его вида? И как могли эволюционировать перья? Доктор Барбара Сталь, автор академического труда по эволюции, признается; "Как они возникли, предположительно из чешуи рептилий, — анализу не поддается".

Уже в самом начале Дарвин понимал, что столкнулся с серьезными проблемами. Развитие сложных органов, к примеру, до предела подрывало его теорию. Ибо до тех пор, пока такой орган не начал функционировать, за какой надобностью должен был поощрять его развитие естественный отбор? Какая польза от несовершенных зачаточных стадий дающих преимущество структур?

К примеру, если конечность будет эволюционировать в крыло, то она станет плохой конечностью задолго до того, как превратится в хорошее крыло. Как такое животное сможет выжить? Какой прок от полчелюсти или, возможно, от полглаза? Тот же вопрос возник когда-то и в сознании Дарвина. В году он признался коллеге: Теория Дарвина стала порождением своего времени. В том, что Дарвин, соглашаясь с приведённым ему Флимингом Дженкинсом ещё в г.

Если, например, какая-нибудь птица могла бы легче добывать себе корм, когда клюв её был бы загнут, и если б она родилась с клювом сильно загнутым и вследствие этого благоденствовала бы, то, тем не менее, был бы лишь очень малый шанс на то, чтоб эта единственная особь продолжала свою породу и привела к уничтожению обыкновенной формы. Но едва ли может быть сомнение, судя по тому, что мы видим в домашнем состоянии, что этот результат последовал бы от сохранения в течение многих поколений большого числа особей с более или менее загнутыми клювами и от гибели гораздо большего числа птиц с прямыми клювами".

В этих-то словах Данилевский и усматривает полное отречение от теории и поясняет, что "чистый, беспримесный, не смягчённый дарвинизм", в котором он подозревает и меня, требует будто бы, чтобы форма происходила непременно от одного неделимого, так как допускать происхождение её от нескольких значит -- впасть в противоречие, доводящее до самоуничтожения.

Но не трудно убедиться, что эта дилемма существует только в воображении Данилевского. Если бы Данилевский не скрыл в приведённой им выписке, что период начинается словом "Nevertheless". Следовательно, приводя это место, без связи с предыдущим, как доказательство какого-то противоречия с самим собой, какого-то самоотречения Дарвина, Данилевский утверждает прямо противное истине. И после этого, через несколько страничек, он осмеливается говорить о Дарвине, чьё идеальное научное беспристрастие признавалось всеми его противниками: Вот к чему сводится это обвинение Дарвина в самоуничтожении, проходящее по всей книге Данилевского, от введения до заключительной главы.

Но, может быть, возразят: Ведь, по мнению Данилевского, допускать, что новые разновидности могут образоваться из большого числа особей, обладающих в большей или меньшей степени данным признаком, значит отказаться от основных положений теории.

Это утверждение Данилевского, как и предшествовавшее, не имеет ни тени основания. Но ничего подобного Дарвин не "признаёт необходимым"; это только "честный" полемический приём его критика. Во-первых, эти многочисленные, но обладающие в большей или меньшей степени данным признаком, особи могут являться, как результат скрещивания.

saveourtrees.info: Тимирязев Климент Аркадьевич. Опровергнут ли дарвинизм?

Этим отражается между прочим, как уже замечено выше, и возражение, которое Данилевский не раз предъявляет дарвинизму, именно, что мелкие различия не будут сохраняться отбором, а при помощи крупных, резких черт не может быть достигнута тонкая приспособленность, как он выражается, "мозаичность" органических форм. Скрещивание и будет представлять отбору каждое уклонение во всевозможных оттенках различия.

Во-вторых, нет никакого основания утверждать, вместе с Данилевским, что возникновение уклонных форм не в одном, а во многих экземплярах невероятно. Совершенно обратно, не повторяющееся появление одного исключительного неделимого гораздо менее понятно. Ведь не в буквальном же смысле это случайное. Случайным мы его называем только в смысле редкого и не прослеженного до его ближайших причин.

Оно -- только результат взаимодействия внутренних и внешних условий, результат, который может и должен даже повторяться в более или менее сходной форме. Даже уродливости мы известным образом классифицируем;- значит, имеем дело с явлениями повторяющимися.

Стоило Данилевскому припомнить свою 5-лепестную сирень; ведь, не он один и не раз в жизни её видел? А в связи с отбором это возрастание числа изменяющихся существ должно итти ещё быстрее.

Так, например, Гофмейстер приводит любопытный пример образования уродливой породы мака в лейпцигском ботаническом саду. Здесь любопытно то, что передавалась не целиком известная уродливая форма, а только возрастала наклонность производить эти уродливые формы. Итак, допуская возможность одновременных изменений в различных степенях не одного, а нескольких, даже многих неделимых, Дарвин не только не впадает в противоречие с самим собой, но в то же время не противоречит ни наблюдаемой действительности, ни здравой логике, а все попытки Данилевского уверить читателя в существовании какого-то раскола в дарвинизме -- только сомнительный, ничем не оправдываемый полемический приём.

Но, конечно, мы давно готовы возразить: В том-то и дело, что он это очень хорошо сознаёт, но искусно отвлекает внимание неопытного читателя от этого возражения, представляющегося читателю сведущему с первых страниц VIII главы. Именно этот приём его я имел в виду, называя его приёмом не беспристрастного судьи, а неразборчивого на средства адвоката.

II тома, как именно то место, где обнаруживается вся несостоят тельность его пресловутого опровержения естественного отбора. Но что же возражает он против этого простого устранения придуманного им затруднения?

С одной стороны, он говорит, что, вследствие скрещивания, полезный признак будет ещё более ослаблен, а следовательно, для того, чтоб он сохранился в борьбе, число обладающих им существ должно возрасти в таком же размере.

Но сознавая, что это мало убедительно, он в конце концов сводит свою аргументацию к следующему заключению: Очевидно, это только риторический приём, так как неизвестно, каким образом слагались формы в приводимом ниже фантастическом расчёте. Во всяком случае позволительно сомневаться, точно ли образование пород указанным нами способом должно происходить медленнее невозможного в природе процесса образования чистокровных пород.

один знакомый дарвина прочтя

Вот и всё возражение. Процесс признаётся невозможным потому, что для него потребовалось бы много времени. Но ведь никто в этом и не сомневается; напротив, не будь этого, и результаты естественного отбора обнаруживались бы так же быстро, как и при отборе искусственном. Значит, в конце концов, всё, что встречается в этих главах, VIII и IX, не опровергает настоящего естественного отбора. Доказательство невозможности действительного естественного отбора только обещано в одной из будущих глав.

Перескочим прямо к этой главе XIIIпотому что, как замечено выше, одно из удобств таких грузных томов, между прочим, заключается именно в возможности давать читателю обещания, до исполнения которых дело доходит лишь тогда, когда читатель, может быть, уже забыл всю обязательную их важность. Здесь Данилевский, опять цифрами, пытается доказать, что процесс развития, предполагаемый дарвинизмом, не вмещается во времени, -- мысль также не новая, но никем ещё не выраженная в подобной форме.

Но никто, кажется, не пытался вычислить другую цифру. Данилевский, со свойственною ему смелостью, не отступил и перед этою задачей. Но, может быть, я не имею права судить об этой части книги, так как она, по заявлению автора, предназначена "для читателя не зоолога и ботаника". И действительно, читатель приглашается в них выражать в цифрах степени различия между земляникой, малиной и ежевикой, строить пропорции из лошади и курицы, пчелы и устрицы, -- словом, разрешать математические задачи, очевидно, невозможные для ботаника и зоолога.

Но Данилевский находит всё это возможным; находит он также возможным схематический рисунок который Дарвин, как он сам определённо выражается, приводит только ради простоты изложения принять за документальную родословную одного вида и из этих ни с чем несообразных данных строить хронологию органического мира. Повторяю, серьёзному натуралисту с этими цифрами нечего делать; всё вычисление принадлежит к числу тех, о которых у французских школьников сложилась шутка: Но спрашивается, поколений какого организма, человека или бактерий?

А между тем продолжительность их различается примерно в 50.

Чарлз Дарвин и эволюционная теория

Судя по цифрам, Данилевский предпочитает взять за единицу поколение человека. Полюбопытствуем, однако, узнать, каков же конечный результат этих комических вычислений.

Оказывается, что времени в тридцать раз менее, чем потребно для эволюции органического мира, по указанию Данилевского. Привыкнув запугивать своих читателей триллионами и декаллионами, Данилевский, очевидно, сознаёт, что цифра тридцать -- совсем мизерная цифра. Но как же сделать, чтоб и эта скромная цифра повлияла на воображение читателя? Он прибегает с этой целью к такому рассуждению. Различие в тридцать раз -- не шутка.

А попробуйте втиснуть пирамиду в вашу комнату! Так же невозможно втиснуть во времени и Дарвинов процесс развития". Но, и помимо этого, комната и Хеопсова пирамида измеряются очень точно и тою же единицей; при таких условиях различие в 30 и хотя бы только в 30 раз очень существенно. Но когда сравнивают миллионные величины, а главное, когда сравнивают величину гипотетическую цифру Томсона с величиною совсем фантастической цифра Данилевскогото различие в тридцать раз существенно не отличается от полного равенства.

Следовательно, вся эта игра в цифры ничего не доказывает, а между тем в ней должно было заключаться обещанное окончательное опровержение дарвинизма. Убедившись, что попытка Данилевского опровергнуть дарвинизм, доказав его "внутреннюю и существенную несостоятельность", потерпела полное крушение, переходим к другой категории возражений, которым посвящены главы X и XI и которые носят опять-таки громкое название "Невозможность естественного отбора по противоречию между органическим миром, каким он вытекает из этого начала, и миром действительно существующим".

На разборе этих аргументов, очевидно, менее роковых для теории, так как они имеют целью доказать только её невероятность, между тем как те доказывали её невозможность, мы остановимся недолго. Нескольких примеров, одного даже, будет достаточно, чтоб ознакомиться со способом аргументации и степенью её убедительности. Остановиться же на этой части приходится потому, что это окажется необходимым при обсуждении нападок на дарвинизм с общей философской точки зрения. Все разнообразные фактические частности этих двух глав, от которых у обыкновенного читателя должно в глазах зарябить, сводятся к одному аргументу.

Ваш отбор, -- говорит Данилевский дарвинистам, -- сохраняет и сохранял в течение несметных веков только полезное, совершенное, -- значит, всё в органическом мире должно быть осмысленно. Для Дарвина всё в организации живых существ должно быть приспособлено на пользу самого существа, -- Данилевский же берётся доказать обратное. Остановимся на самом существенном примере и в то же время одном из наиболее характеристических образцов того способа аргументации Данилевского, в котором самоуверенность и хвастливость возмещают недостаток логики.

Социальное восхождение

И вот, -- продолжает уже Данилевский,-- один из ревностнейших приверженцев Дарвинова учения это -- я с торжеством восклицает: Дарвин сам потрудился его найти и поместил на той же странице, на которой сделал свой вызов". Самоуверенный задор этого заявления Данилевского, признаюсь, на этот раз озадачил и. Попались, думалось мне, потому что мне казалось очевидным, что не осмелится же человек утверждать в такой дерзкой, оскорбительной для Дарвина форме то, чего не в состоянии доказать.

Но моя робость перешла в полное уныние, когда, перескочив через семь страничек, я обратился прямо к выводу. Замечу мимоходом, что все примеры Данилевского до того длинны и растянуты, что нетерпеливый читатель невольно перескакивает прямо к морали басни.

Вот что я там прочёл: Впрочем, мы не придаём им столь всесокрушительного значения, как сам Дарвин в приведённом его вызове. Если, что называется, припереть к стене дарвинистов этим, очевидно, неудачным примером самоуверенности основателя их учения, то я, право, не вижу, почему им не отложить в сторону и этого возражения, как они откладывают много других, по моему мнению, гораздо сильнейших" Очевидно, попались, повторял я себе, -- таким тоном говорят только великодушные победители.

Посмотрим, однако, так ли оно на деле. Но прежде позвольте ещё раз объяснить, почему я придаю особое значение этому месту в книге Данилевского. Во-первых, мы видим, что ставкой, по заявлению самого Дарвина, является весь дарвинизм, -- следовательно, Данилевский должен был здесь напрячь все свои диалектические силы.

Во-вторых, задор приведённых двух фраз доказывает, что Данилевский вполне собой доволен. Страхов рекомендует читателям это место, как одно из удачных. Следовательно, я имею полное право остановиться на нём, как на образце логической аргументации Данилевского. Дарвин, после приведённого выше своего вызова, говорит: Данилевский берётся доказать, что гремучий аппарат именно для того и существует, чтобы приносить вред змее и пользу её врагам.

И вот его доказательство. Из другого свидетельства оказывается, что и олень тоже не боится их, хотя и не пожирает. Одних оленей гремушка не пугает, потому что и свинья почти не идёт в счёт, -- она, конечно, сравнительно недавно введена человеком, а речь идёт об естественном отборе, действующем веками. Все же остальные животные, в том числе и жертвы -- ведь не оленями же питаются змеи, -- приходят от этого шума в оцепенение. Следовательно, на основании этих цитат можно только заключить, что польза очевидна, вред же, в смысле привлечения внимания оленя и свиньи, более чем сомнителен.

И, тем не менее, Данилевский смело заключает: Не обходится и здесь без кавалерийской аллегории: Но он упускает из вида неполноту аллегории: Но Данилевский, очевидно, сам сознаёт, что приводимые цитаты недостаточно убедительны, и самый убедительный довод приберегает к концу. Дознано, что они. Но для привычного слуха так же ясно, что самый слог этой цитаты отзывается чем-то "рококо". Современные натуралисты так не пишут; их змеи разучились "мстить врагам".

Так назывался до г. Значит, Данилевский в конце концов побивает Дарвина ссылкой на один из тех устарелых источников, над которыми Дарвин в этом месте именно и подсмеивается.

Всё равно, как если б я возражал Пастеру, что самозарождение организмов всё же существует, потому что в семнадцатом веке ван-Гельмонт из муки приготовлял живых мышей. Ссылка на не имеющую смысла фразу, выхваченную из анонимной статейки затхлого словаря, -- и это называется научная критика! И это называется "прижатьк стене" "самоуверенного Дарвина", а сочинение, где по самым важным вопросам можно встретить подобную аргументацию, провозглашается "самым редким явлением во всемирной печати"!

Но, быть может, мне заметят, что в приведённом заключении Данилевского упоминается о двух примерах, а я разобрал только. Быть может, я слукавил, сильный-то и скрыл. Рассмотрим и второй случай. Это -- рабский инстинкт некоторых муравьев, которые, попав во власть своих победителей, исполняют те же работы, что и в своём муравейнике.

один знакомый дарвина прочтя

Но в этом примере нет даже и тени возражения. Рабский инстинкт муравьев полезен победителям, это несомненно, но и рабам от него нет никакого вреда, так как они несут те же обязанности, что и дома, ничего не выигрывая, но и ничего не теряя. Их можно было бы ещё укорить в недостатке национального чувства. Также нельзя согласиться с Данилевским, что муравьи-рабы легко могли бы освободиться от своей позорной участи.

Совет недурен, -- и не муравьям бы впору, -- но так ли он легко исполним, как полагает Данилевский? Нужно ли мне после этого разбирать все бесчисленные обвинительные пункты, которые Данилевский взводит на природу, обличая её в существовании бесполезных и бессмысленных форм, всё в наивной уверенности язвить этим дарвинистов? Конечно, недостаток оказался бы не в материале, а во времени.

Скажу только, что ни один из приведённых им ботанических примеров не выдерживает критики. Зоологические примеры, насколько я могу судить, того же свойства, -- по крайней мере, бесконечно длинное и пояснённое таблицами описание плавательного пузыря рыб нисколько не умаляет громадного значения этого органа для учения о трансформизме.

Плавательный пузырь, превращающийся в лёгкое, неприятен Данилевскому потому именно, что показывает нам, что природа, когда она берётся перестроить манеж на казарму, поступает совсем не так, как его несообразительный кавалерист. Но против всех этих примеров можно сделать ещё более существенное общее возражение. Найди Данилевский в природе хоть во сто раз более нелепостей, он побивает этим оружием только самого себя, а не дарвинизм, который не ищет в природе абсолютного совершенства.

Но об этом в своём месте. Невозможность естественного отбора по отсутствию необходимых результатов этого процесса и пр. Здесь главную роль играет отсутствие, будто бы, ископаемых переходных форм между ныне живущими.

И можно только дивиться способности Данилевского возражать против очевидности, -- способности, которую, как мы видели, он, впрочем, ярко обнаружил на примере голубей, показывая, что, не стесняясь, может доказывать и совершенно обратное тому, что думает. Если какой факт лежит вне сомнения, то, конечно, тот, что остатки живых существ, обитавших прежде на земле, должны быть крайне скудны.

Данилевский решается, однако, утверждать, что это только отговорка Дарвина. Но если это и отговорка, то не подлежит сомнению, что дарвинизм получил самые разительные подтверждения именно с той стороны, с которой наименее ожидал. Успехи современной палеонтологии несомненно свидетельствуют в его пользу, и на этот раз мы с основанием можем гордиться вкладами русских учёных; пожелаем ли мы увидать крупные связующие звенья, предков наиболее нам известных животных форм, -- мы их найдём в талантливых трудах так безвременно и трагически погибшего В.

Ковалевского; пожелаем ли мы остановиться на нечувствительных переходах между разновидностями в пределах одной формации, -- мы их найдём в исследованиях профессора Траутшольда. Но, повторяю, для того, чтоб обнаружить все логические несообразности этой книги, пришлось бы написать таких же два тома.

Порой мне представляется, что если бы нашим натуралистам, в университетах, преподавалась логика -- чего, к сожалению, не практикуется, -- то эта книга могла бы служить хорошим материалом для семинарии, вроде тех наглядных несообразностей, которые недавно были изданы одним педагогом для целей элементарного преподавания.

Для того, чтоб можно было судить, до чего Данилевский позволяет себе шутить над здравою логикой, достаточно указать, что к числу недостатков дарвинизма он совсем серьёзно относит его удобопонятность и быстрое распространение.

Истинно-научное учение, по его мнению, узнаётся по двум признакам: Но Данилевский не ограничился одним изысканием, как мы убедились, несуществующих ошибок дарвинизма; он постарался ещё вывести их из соответствующих умственных и нравственных недостатков их автора и его национальности. Католическая теология насчитывает, кажется, семь смертных грехов, -- у Дарвина Данилевский нашёл их целых десять.

Но и здесь, как и в других местах своей книги, он злоупотребляет числом.

один знакомый дарвина прочтя

Все эти десять недостатков сводятся, строго говоря, к двум. Дарвин не обладал умением логически мыслить и способностью беспристрастно судить. Я полагаю, достаточно только назвать эти два недостатка, чтобы всякий, что-либо слышавший о Дарвине, понял, что они имели необъективное, а лишь субъективное существование в разгорячённом полемикой воображении Данилевского. Перечислив личные недостатки Дарвина, Данилевский пытается вывести и свойства самого учения из особенностей английского национального характера.

С верностью этого приёма нельзя не согласиться, только выводы, к которым он приводит, на мой взгляд, совсем иные. Не могу я также согласиться с мнением Данилевского, будто бы мысль выводить характер учёного из психических особенностей его расы была в первый раз осуществлена им в его сочинении "Россия и Европа". Мне кажется, с тех пор, как она проведена Тэном в области литературы и искусства, мысль эта стала ходячею монетой.

Я, по крайней мере, могу поручиться, что более чем четверть века тому назад, ещё на университетской скамье, слышал очень оригинальную попытку такой национальной характеристики из уст своего преподавателя богословия. Данилевский полагает, что в учении о борьбе за существование выразилось национальное расположение к торговой конкуренции, чуть ли не к боксу.

Это не его собственные выражения, -- я только стараюсь передать его мысль, как умею, в возможно кратких словах. Мне же представляется, что в дарвинизме выразилась совсем иная сторона английского национального гения. Но для пояснения моей мысли позвольте прежде поделиться с вами тою характеристикой, которую, как я сказал, я в былые годы слышал на лекции своего профессора богословия. Трём живописцам, -- повествовал он, -- англичанину, французу и немцу, задали одну тему -- написать осла, и вот как они приступили к делу.

Англичанин пошёл на ферму и срисовал осла. Льюиса -- Life of Goethe [Жизнь Гёте. Справедливость требует заметить, что в этой грубоватой шутке невидимо присутствует и четвёртая национальность, с её несколько пристрастною враждебностью к умозрительному немцу.

Тем не менее, эта шутка не раз вспоминалась мне, когда, много лет спустя, я ознакомился с историей биологии за первую половину нашего века. Потому-то и произведения их дышат тою безыскусственною, жизненною правдой, которая и в науке, как и в искусстве, несёт на себе печать гения.

Этим мы можем заключить те, по необходимости краткие, замечания, которые вызваны нападками на собственно научную сторону дарвинизма и на его творца. Но его роль не только в том, чтобы поощрить обучение подражанием; оно также помогает заключить неявный контракт между старшими и младшими партнерами в коалиции.

Последние, обладая низким социальным статусом, который усложняет расчёты во взаимном альтруизме, будут компенсировать его своим почтением. Во время пребывания Дарвина в Кембридже он питал наибольшую почтительность к профессору преподобному Джону Стивенсу Хенслоу. Дарвин услышал от своего старшего брата, что Хенслоу был "человеком, знающим все науки, и я был этим подготовлен для почитания его". После знаменательного знакомства Дарвин сообщил, что "он — наиболее совершенный человек из тех, с кем я когда-либо встречался".

Дарвин стал известен в Кембридже как "человек, который гуляет с Хенслоу". Их отношения не отличались от отношений миллионов людей в истории нашего вида.

Дарвину были полезны советы и пример Хенслоу, его социальные связи; он отплачивал ему, помимо прочего, содействием, приходя на лекции Хенслоу пораньше, чтобы помочь установить оборудование. Можно вспомнить, как описывала Джейн Гудолл социальный подъём Гоблина глава 12 — А. Добившись признания Фигана и набравшись его мудрости, Гоблин, будучи зависимым от него, сместил его с поста альфы. Но Гоблин, возможно, питал к нему почтительность до момента, пока его положение не укрепилось в должной степени.

Мы выборочно слепы к тем качествам, которые нам бы не хотелось признавать. Поклонение Дарвином перед Хенслоу — не самый показательный пример такой слепоты, поскольку Хенслоу восхищал очень многих.

После встречи Дарвин написал своей сестре Сюзен: Он написал в своём дневнике, что Фицрой был "столь же совершенен, сколь природа может создавать совершенство". Хенслоу который стоял на ступеньке той лестницы, которая привела Дарвина на "Бигль" он написал, что " в капитане Фицрое всё восхитительно…".

Годы спустя, Дарвин опишет Фицроя как человека, "имеющего законченную способность смотреть на всех и вся в извращенной манере". Но тогда, спустя годы, он мог позволить себе .