Я сижу в своем саду горит светильник ни подруги прислуги знакомых

Цитата номер из книги 📚 Виктор Пелевин «Жизнь насекомых» — MyBook

я сижу в своем саду горит светильник ни подруги прислуги знакомых

Я сижу в своем саду, горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых . Вместо слабых мира этого и сильных — лишь согласное. Дева тешит до известного предела - Дальше локтя не пойдешь или Я сижу в своем саду, горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых. чем наряда переменау подруги. Но мы прекрасно Я сижу в своем саду, горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых. Вместо слабых мира.

Здравствуй, младое и незнакомое племя! Жужжащее, как насекомое, время нашло, наконец, искомое лакомство в твердом моем затылке. В мыслях разброд и разгром на темени. Точно царица -- Ивана в тереме, чую дыхание смертной темени фибрами всеми и жмусь к подстилке.

То-то и есть, что боязно.

я сижу в своем саду горит светильник ни подруги прислуги знакомых

Даже когда все колеса поезда прокатятся с грохотом ниже пояса, не замирает полет фантазии. Точно рассеянный взор отличника, не отличая очки от лифчика, боль близорука, и смерть расплывчата, как очертанья Азии. Все, что и мог потерять, утрачено начисто. Но и достиг я начерно все, чего было достичь назначено. Даже кукушки в ночи звучание трогает мало -- пусть жизнь оболгана или оправдана им надолго, но старение есть отрастанье органа слуха, рассчитанного на молчание.

В теле все больше смертного. То есть, не нужного жизни. С медного лба исчезает сияние местного света. И черный прожектор в полдень мне заливает глазные впадины. Силы из мышц у меня украдены. Но не ищу себе перекладины: Впрочем, дело, должно быть, в трусости.

В технической акта трудности. Это -- влиянье грядущей трупности: Так я учил, сидя в школьном садике. Дайте выйти во чисто поле! Я был как. То есть жил похожею жизнью. С цветами входил в прихожую.

я сижу в своем саду горит светильник ни подруги прислуги знакомых

Валял дурака под кожею. Душа не зарилась на не. Обладал опорою, строил рычаг. И пространству впору я звук извлекал, дуя в дудку полую. Что бы такое сказать под занавес?! Слушай, дружина, враги и братие! Все, что творил я, творил не ради я славы в эпоху кино и радио, но ради речи родной, словесности. За каковое реченье-жречество сказано ж доктору: Полночь швыряет листву и ветви на кровлю. Ни против нее, ни за нее я ничего не имею. Коли ж переборщат -- возоплю: Ежели что-то во мне и теплится, это не разум, а кровь всего.

Данная песня -- не вопль отчаянья. Это -- следствие одичания. Это -- точней -- первый крик молчания, царствие чье представляю суммою звуков, исторгнутых прежде мокрою, затвердевшей ныне в мертвую как бы натуру, гортанью твердою.

я сижу в своем саду горит светильник ни подруги прислуги знакомых

Это и к лучшему. Вот оно -- то, о чем я глаголаю: Ни горе не гляжу, ни долу я, но в пустоту -- чем ее не высветли. Чувство ужаса вещи не свойственно. Так что лужица подле вещи не обнаружится, даже если вещица при смерти. Точно Тезей из пещеры Миноса, выйдя на воздух и шкуру вынеся, не горизонт вижу я -- знак минуса к прожитой жизни.

Евгений Клячкин, Иосиф Бродский - "Письма римскому другу"

Острей, чем меч его, лезвие это, и им отрезана лучшая часть. Так вино от трезвого прочь убирают, и соль -- от пресного. Бей в барабан о своем доверии к ножницам, в коих судьба материи скрыта.

Только размер потери и делает смертного равным Богу. Это суждение стоит галочки даже в виду обнаженной парочки. Бей в барабан, пока держишь палочки, с тенью своей маршируя в ногу!

Но ты жила лишь сутки. Как много грусти в шутке Творца! II Затем, что дни для нас -- ничто. Их не приколешь, и пищей глаз не сделаешь: Дни, они как ты; верней, что может весить уменьшенный раз в десять один из дней? III Сказать, что вовсе нет тебя? Но что же в руке моей так схоже с тобой?

По чьей подсказке и так кладутся краски? Навряд ли я, бормочущий комок слов, чуждых цвету, вообразить бы эту палитру смог. IV На крылышках твоих зрачки, ресницы -- красавицы ли, птицы -- обрывки чьих, скажи мне, это лиц, портрет летучий? Каких, скажи, твой случай частиц, крупиц являет натюрморт: V Возможно, ты -- пейзаж, и, взявши лупу, я обнаружу группу нимф, пляску, пляж. Светло ли там, как днем?

Скажи, с какой натуры был сделан он? VI Я думаю, что ты -- и то, и это: Кто был тот ювелир, что бровь не хмуря, нанес в миниатюре на них тот мир, что сводит нас с ума, берет нас в клещи, где ты, как мысль о вещи, мы -- вещь сама?

VII Скажи, зачем узор такой был даден тебе всего лишь на день в краю озер, чья амальгама впрок хранит пространство? А ты -- лишает шанса столь краткий срок попасть в сачок, затрепетать в ладони, в момент погони пленить зрачок.

VIII Ты не ответишь мне не по причине застенчивости и не со зла, и не затем, что ты мертва.

пасека - гудение пчел

Жива, мертва ли -- но каждой Божьей твари как знак родства дарован голос для общенья, пенья: IX А ты -- ты лишена сего залога. Но, рассуждая строго, так лучше: Не сокрушайся ж, если твой век, твой вес достойны немоты: Бесплотнее, чем время, беззвучней.

X Не ощущая, не дожив до страха, ты вьешься легче праха над клумбой, вне похожих на тюрьму с ее удушьем минувшего с грядущим, и потому, когда летишь на луг, желая корму, преобретает форму сам воздух. XI Так делает перо, скользя по глади расчерченной тетради, не зная про судьбу своей строки, где мудрость, ересь смешались, но доверясь толчкам руки, в чьих пальцах бьется речь вполне немая, не пыль с цветка снимая, но тяжесть с плеч.

XII Такая красота и срок столь краткий, соединясь, догадкой кривят уста: Друг-энтомолог, для света нет иголок и нет для тьмы.

Цитата из книги

Есть люди, чей рассудок стрижет лишай забвенья; но взгляни: XIV Ты лучше, чем Ничто. Внутри же на все сто ты родственна. В твоем полете оно достигло плоти; и потому ты в сутолке дневной достойна взгляда как легкая преграда меж ним и. В озерном краю В те времена в стране зубных врачей, чьи дочери выписывают вещи из Лондона, чьи стиснутые клещи вздымают вверх на знамени ничей Зуб Мудрости, я, прячущий во рту развалины почище Парфенона, шпион, лазутчик, пятая колонна гнилой провинции -- в быту профессор красноречия -- я жил в колледже возле Главного из Пресных Озер, куда из недорослей местных был призван для вытягиванья жил.

Все то, что я писал в те времена, сводилось неизбежно к многоточью. Я падал, не расстегиваясь, на постель. И ежели я ночью отыскивал звезду на потолке, она, согласно правилам сгоранья, сбегала на подушку по щеке быстрей, чем я загадывал желанье. Палач свою секиру точит.

Се вид Отчества, гравюра. На лежаке -- Солдат и Дура. Старуха чешет мертвый бок. Се вид Отечества, лубок. Собака лает, ветер носит. Борис у Глеба в морду просит. Кружатся пары на балу.

В прихожей -- куча на полу. Луна сверкает, зренье муча. Под ней, как мозг отдельный, -- туча Пускай Художник, паразит, другой пейзаж изобразит. Кто победил -- не помню. И все-таки ведущая домой дорога оказалась слишком длинной, как будто Посейдон, пока мы там теряли время, растянул пространство. Мне неизвестно, где я нахожусь, что предо. Какой-то грязный остров, кусты, постройки, хрюканье свиней, заросший сад, какая-то царица, трава да камни Милый Телемак, все острова похожи друг на друга, когда так долго странствуешь, и мозг уже сбивается, считая волны, глаз, засоренный горизонтом, плачет, и водяное мясо застит слух.

Не помню я, чем кончилась война, и сколько лет тебе сейчас, не помню. Расти большой, мой Телемак, расти.

Лишь боги знают, свидимся ли. Ты и сейчас уже не тот младенец, перед которым я сдержал быков. Когда б не Паламед, мы жили. Но может быть и прав он: Уставшее от собственных причуд Пространство как бы скидывает бремя величья, ограничиваясь тут чертами Главной улицы; а Время взирает с неким холодком в кости на циферблат колониальной лавки, в чьих недрах все, что смог произвести наш мир: Здесь есть кино, салуны, за углом одно кафе с опущенною шторой, кирпичный банк с распластанным орлом и церковь, о наличии которой и ею расставляемых сетей, когда б не рядом с почтой, позабыли.

И если б здесь не делали детей, то пастор бы крестил автомобили. Здесь буйствуют кузнечики в тиши. В шесть вечера, как вследствие атомной войны, уже не встретишь ни души.

Луна вплывает, вписываясь в темный квадрат окна, что твой Экклезиаст. Лишь изредка несущийся куда-то шикарный "бьюик" фарами обдаст фигуру Неизвестного Солдата. Здесь снится вам не женщина в трико, а собственный ваш адрес на конверте. Здесь утром, видя скисшим молоко, молочник узнает о вашей смерти. Здесь можно жить, забыв про календарь, глотать свой бром, не выходить наружу, и в зеркало глядеться, как фонарь глядится в высыхающую лужу.

Blake 1 Мы хотим играть на лугу в пятнашки, не ходить в пальто, но в одной рубашке. Если вдруг на дворе будет дождь и слякоть, мы, готовя уроки, хотим не плакать. Мы учебник прочтем, вопреки заглавью. То, что нам приснится, и станет явью. Мы полюбим всех, и в ответ -- они.

Мы в супруги возьмем себе дев с глазами дикой лани; а если мы девы сами, то мы юношей стройных возьмем в супруги, и не будем чаять души в друг друге. Потому что у куклы лицо в улыбке, мы, смеясь, свои совершим ошибки. И тогда живущие на покое мудрецы нам скажут, что жизнь. Мы любую болезнь победим иодом. Наши окна завешены будут тюлем, а не забраны черной решеткой тюрем. Мы с приятной работы вернемся рано.

я сижу в своем саду горит светильник ни подруги прислуги знакомых

Мы глаза не спустим в кино с экрана. Мы тяжелые брошки приколем к платьям.

я сижу в своем саду горит светильник ни подруги прислуги знакомых

Если кто без денег, то мы заплатим. Мы построим судно с винтом и паром, целиком из железа и с полным баром. Мы взойдем на борт и получим визу, и увидим Акрополь и Мону Лизу. Потому что число континентов в мире с временами года, числом четыре, перемножив и баки залив горючим, двадцать мест поехать куда получим. Мы не будем думать о смерти чаще, чем ворона в виду огородных пугал. Согрешивши, мы сами и станем в угол. Нашу старость мы встретим в глубоком кресле, в окружении внуков и внучек.

Если их не будет, дадут посмотреть соседи в телевизоре гибель шпионской сети. Как нас учат книги, друзья, эпоха: Потому что душа существует в теле, жизнь будет лучше, чем мы хотели. Мы пирог свой зажарим на чистом сале, ибо так вкуснее: Blake 1 Мы не пьем вина на краю деревни.

Мы не дадим себя в женихи царевне. Мы в густые щи не макаем лапоть. Нам смеяться стыдно и скушно плакать. Мы дугу не гнем пополам с медведем.

Мы на сером волке вперед не едем, и ему не встать, уколовшись шприцем или оземь грянувшись, стройным принцем. Зная медные трубы, мы в них не трубим.

Смена красок этих трогательней, Постум, Чем наряда перемена у подруги. Дева тешит до известного предела - Дальше локтя не пойдешь или колена. Сколь же радостней прекрасное вне тела: Ни объятья невозможны, ни измена!

Посылаю тебе, Постум, эти книги. Все интриги, вероятно, да обжорство. Я сижу в своем саду, горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых. Вместо слабых мира этого и сильных - Лишь согласное гуденье насекомых. Здесь лежит купец из Азии. Толковым Был купцом он - деловит, но незаметен. Умер быстро - лихорадка.

Любимое стихотворение

По торговым Он делам сюда приплыл, а не за. Рядом с ним - легионер под грубым кварцем. Он в сражениях империю прославил. Сколько раз могли убить! Даже здесь не существует, Постум, правил. Пусть и вправду, Постум, курица не птица, Но с куриными мозгами хватишь горя. Если выпало в империи родиться, Лучше жить в глухой провинции у моря. И от Цезаря далеко и от вьюги, Лебезить не нужно, трусить, торопиться.

Говорят, что все наместники - ворюги, Но ворюга мне милей, чем кровопийца. Этот ливень переждать с тобой, гетера, Я согласен, но давай-ка без торговли: Брать сестерций с покрывающего тела - Все равно что дранку требовать у кровли.

Но где же лужа?