Знакомства с девушками арестантками

Просмотр темы - переписка с женщинами арестантами | Сайт знакомств для ЗАКЛЮЧЕННЫХ

Парня · Девушку. В городе: Изменить страну; Другой город. Mountain View · Washington D.C. · New York City. Знак зодиака: Все; Цель знакомства: Все. Среди арестанток: Очерки тюремной жизни .. сидеть, и стала присматриваться к своим сожительницам и знакомиться с ними. в виде меры пресечения, продержали девушку в тюрьме еще несколько недель. Я живу в Белоруссии, хочу найти девушку по переписке. свой срок заключения, но прямо-- пусть еще отбывает, т.е. ищу арестантку.

Вся она была посиневшая от холода, глаза её уставились в одну точку, и шум на дворе, по-видимому, нисколько её не касался. Надзирательница сняла с неё халат. Арестантка очутилась совершенно голая на морозе, пока не принесли и не одели на нее другого халата столь же рваного. Во всё это время арестантка не проронила ни одного слова; она переминалась с ноги на ногу, и всё её тело подергивалось судорогами, как это бывает с лошадью, когда ее нестерпимо кусают насекомые.

Очевидно, это была безумная. Эта сцена, которая может показаться невероятною, повторялась каждый день, так как безумная совершала свои естественные отправления под нарами. В то время, как в тюрьме ее так тиранили, на воле наводились справки о её личности, которые ни к чему не могли привести, так как сама она не могла дать о себе никаких сведений.

При мне ее два раза возили в суд вероятно, к следователюпричем ее предварительно хорошо и чисто одевали, чтобы публика видела, как хорошо содержат в тюрьме. Месяца через полтора, когда на дворе стало теплее, ее выводили из камеры на целый день. Там она постоянно искала места на солнышке, чтобы отогреть свои окоченевшие за всю зиму члены. Но и тут несчастной не давали покою. Когда старшей надзирательнице о которой речь впереди надоедало сидеть в коридоре и ждать, пока потребуется ее содействие в усмирении какой-нибудь арестантки или при исполнении смотрительского распоряжения, она создавала себе забаву в лице сумасшедшей.

Младшая надзирательница рыжая заманивала сумасшедшую куском хлеба в коридор — ей полагалась больничная порция, но она её никогда не получала и была вечна голодна; она являлась на приманку, с жадностью хватала хлеб и торопилась с добычею убежать обратно на двор, но тут ее настигали и вырывали хлеб у неё из рук.

Сумасшедшая с яростью кидалась на надзирательницу, осыпая ее ругательствами на литовском языке, при общем хохоте присутствующих.

Брань сумасшедшей младшая надзирательница, сама полулитвинка, переводила потом старшей по-польски. Когда я раз упрекнула рыжую, что она так бесполезно-жестоко обращается с человеком, ничего не понимающим, она мне ответила: Небось, ругаться-то она умеет.

Как-то раз рыжая, для разнообразия, вздумала произвести следующее интересное испытание: Сумасшедшая возвратила хлеб без колебаний, и надо было видеть выражение тупого, но радостного изумления на её лице, никогда не согретом ласкою, никогда не озаренном улыбкою или удовольствием. Зачем держали это слабое, безответное существо, обиженное судьбою, в ужасной тюрьме, где, благодаря своей беззащитности и царствовавшему произволу, она подвергалась зверскому обращению со стороны всех окружающих, где безжалостно ее истязали, где над нею потешались и глумились все — от глупых и злых арестанток до свирепого смотрителя?

Чем объяснить поведение следственных и судебных властей, которые, вместо того, чтобы поместить явно безумную в больницу, с возмутительным цинизмом продолжали комедию допросов и с вопиющею бесчеловечностью тянули бесполезную канцелярскую волокиту, подвергая безумную всем тяжелым условиям тюремного режима? Много месяцев томилась несчастная женщина, пока наконец незадолго до моего отъезда не был возбужден вопрос о переводе её в дом для умалишенных. Я нисколько не сомневаюсь, что ее физически крепкий организм, после продолжительной пытки, перенесенной ею, в тюрьме, был сильно и непоправимо подорван, и что, если она еще долго там оставалась, то она уж оттуда не вышла.

Я была сильно потрясена виденным мною зрелищем и пришла в себя лишь тогда, когда, по окончании уборки, арестанток стали вновь загонять в камеры. Затем прошла поверка, в таком же порядке, как и накануне вечером, но с меньшею торжественностью, так как смотрителя при этом не.

Через полчаса после поверки отворилась дверь, и старший надзиратель крикнул: Арестантки, работавшие в мастерской, по тюремному хозяйству и по хозяйству смотрителя, вышли все, кроме евреек, которые, пользуясь субботним днем, оставались в камере.

Последних, впрочем, смотритель неоднократно разносил, утверждая, что они отказываются работать в субботу не для соблюдения религиозных правил, а из лени. При этом обыкновенно платили лишь тем арестанткам, которые занимались постоянной работой в мастерской, где делались ручным способом ковры. Хаичка ушла в свою кухню, несмотря на субботний день; она уверяла, что по субботам за нее работает кухарка-христианка.

Через час она появилась с доскою, на которой была поставлена масса жестяных чайников всевозможной величины. Один из чайников она подала мне, говоря: Каждое слово Хаички было рассчитано на то, чтобы самым внушительным образом показать мне, как много она для меня делает; мне самой предоставлялось перевести все Хаичкины заботы на презренный металл.

Оказалось, что в этой тюрьме кипятка заключенным вовсе не выдавали, как чрезмерной для арестантов роскоши. Поступив в тюрьму, Хаичка, как человек предприимчивый, сообразила, что тут предстоит выгодное дело, и, после долгих просьб и усилий добилась того, что смотритель разрешил ей купить жестяной самовар и отпускать арестанткам кипяток.

За ежедневную порцию кипятка Хаичка брала 20—30 копеек в месяц, смотря по состоянию. Было, конечно, много и таких, которые, за неимением денег, кипятка не получали и чаю вовсе не пили. Бывало, что иногда арестантки сильно Хаичку торопили, и та, не поспевая всех удовлетворить в одно время, раздавала, вместо кипятка, теплую воду; недовольные поднимали шум и брань, и Хаичка тщетно оправдывалась, утверждая, что вода — кипяченая, но что она остыла, покамест ее заносили из кухни.

Хаичка которую так называли не из симпатии, а потому, что она была мала ростом ушла за второю сменою чайников, ворча себе под нос. В десять часов он обыкновенно являлся для осмотра камер, о чем предварительно оповещала надзирательница. Так было и на этот. Арестантки выстроились в ряд, как при поверке, одетые в халаты, и ждали. Дверь открылась, и на пороге показалась высокая фигура смотрителя, который потянул носом воздух и сейчас же ушел.

Тогда он налетал на свою жертву, как бешеный зверь, хватал за какую-нибудь часть одежды и немилосердно тряс, ругаясь как извозчик. Из многочисленных подвигов этого бурбона, рисующих его обращение с заключенными, я приведу следующий случай. В одной из камер сидела группа арестанток, над которыми в скором времени должен был состояться суд.

Во время утреннего посещения им камер, одна из этих арестанток, безнадежно больная женщина, не встала при его входе. В остервенении он кинулся к ней, схватил за платок и привел в сидячее положение; он ее неистово тряс и обливая потоком площадных ругательств, кричал: Больная умерла через несколько дней. Этот смотритель иногда приводил в тюрьму своих знакомых, как в музей или на выставку; показывая на арестанток, он говорил, кто за что сидит и что кого ожидает, — точно демонстрируя любопытные предметы, требующие объяснения.

Часов в 12 принесли большой котел и поставили на двор около коридора. Хаичка вошла в камеру с возгласом: Оказалось, что это обед, состоящий из крупы, соли и воды. На каждого тюремного сидельца полагалось по несколько лотов крупы, соли и, кажется, два фунта хлеба в день.

Арестантки-еврейки покупали на свой счет сало, топили его и этой приправой подкрашивали невкусное блюдо. Мясо давалось арестанткам только по большим праздникам, как Пасха и Рождество. Некоторые арестантки, по назначению врача, получали больничные порции, которые продавались по три копейки. Посуды для арестанток было очень мало, и те, которые не имели собственного черепка, ели вместе с другими или ждали, пока не опростается посуда товарки. С двух часов обыкновенно открывались по очереди камеры для желающих погулять: На этот раз с этапом прибыло лишь трое новых пересыльных арестантов, которых привели в нашу камеру.

Одна из этих арестанток была сумасшедшая, которую я прежде встречала часто на улице, постоянно в сопровождении ее сына, здорового мальчугана лет 5—6 и теперь пришедшего вместе с своею матерью. Она пускалась в пляс среди улицы и этим собирала вокруг себя кружок любопытных.

Говорила она бессвязно, в чем-то божилась, в чем-то неизвестно кого уверяла и постоянно упоминала о Соломоне Мудром, с которым она, будто бы, состояла в близких отношениях. Мальчику обыкновенно давали деньги и съестное. Говорили, что она сошла с ума от любви к своему мужу, который ее бросил. Арестантки обрадовались ее приходу, так как в тюрьме она очутилась теперь уж не в первый. Кто-то назвал ее по имени и предложил ей показать свое искусство.

Она подобрала платье и стала дико носиться по тесному проходу между нарами, от дверей к печке и обратно, напевая в то же время какие-то звуки. Так она плясала до полного утомления, к величайшей потехе камерного населения. Я сидела на нарах и позвала к себе ее мальчика. Сумасшедшая, услыхав наши переговоры, кинулась ко мне с криком: Сумасшедшую скоро увели в уездную полицию. Беспрестанно лишь доносились со всех камер не прекращавшиеся стуки в двери, — стуки, обозначавшие, что какая-нибудь арестантка просит, выпустить ее из камеры.

Слышалась также злобная отповедь Куликовой рыжей надзирательницы: После такого реприманда Куликова всё-таки шла отпирать дверь и дальнейшие свои действия соображала с состоянием, а также со степенью силы и мужества выпускаемой арестантки. Если выходила женщина бойкая и умеющая за себя постоять, она вкрадчивым голосом замечала, что она пошла отворять, лишь только услышала стуки; при этом она указывала на свои руки и жаловалась на мозоли от замков.

Если же виновницей стуков оказывалась арестантка слабая и робкая, то Куликова делала ей приличное внушение в виде весьма ощутительного толчка, от которого та иногда вылетала из камеры. Наоборот, старшая надзирательница, когда раздавались стуки, относилась к ним с величайшим равнодушием; она просто игнорировала их — не бранила и не шла на зов. Она отворяла дверь лишь тогда, когда стуки из одной и той же камеры долго не прерывались.

Когда же какая-нибудь арестантка ее беспокоила второй раз, то она подходила к окошечку в двери и говорила категорически: Ее отличала какая-то холодная жестокость, обусловленная отчасти природным характером, отчасти же сознательно поставленною целью придерживаться в отношении к арестанткам определенной системы действий. Она полагала, что только суровая дисциплина и бесстрастно пренебрежительное третирование арестанток способны поддерживать престиж власти, внушающий заключенным страх и покорность.

Она гордилась своим искусством держать арестанток в повиновении, и, когда Куликова плаксивым голосом жаловалась, что арестантки ее обижают, что они ей не дают покою, она упрекала свою помощницу в том, что та не следует ее примеру.

Я уже знаю их пять лет — всех бы на одной веревочке повесить. Арестантки, действительно, ее сильно боялись. Даже Сонька, ненавидевшая ее, считала необходимым в каждом отдельном случае, задобрить ее льстивыми речами. Хоть бы скорее ночь пришла, думала я, хоть бы скорее прошла, чтобы уйти отсюда. II Наконец, пришло желанное воскресенье. С нетерпением считала я сначала часы, а потом минуты.

Я расплатилась с Сонькой и попрощалась с камерой. В одиннадцать часов меня позвали в контору. Я очутилась в знакомой уж мне комнате, теперь наполненной арестантами, солдатами и надзирателями. Конвойные осматривали вещи арестантов, снаряжаемых в этап.

Я стояла и ждала, пока очередь дойдет до. К ужасу моему, оказалось, что о моей отправке требуется особое распоряжение, которое еще не получено и, быть может, еще не скоро придет. Мое пребывание в этой юдоли плача таким образом могло затянуться на неопределенно долгое время. В самом мрачном настроении я вернулась в прежнюю камеру, где меня встретили радушно, но с большим удивлением.

Я полулежала на нарах и обдумывала свое положение. Как жить, как вести себя в этой ужасной тюрьме, чтобы выйти из нее неискалеченною умственно и физически? Как нормировать свои поступки, чтобы, ценою минимума неприятностей и волнений, отстоять свое человеческое достоинство и добиться признания за мною элементарных прав, облегчающих самую возможность жить в невозможной обстановке? Я вскочила, как ужаленная. Дерзость надзирательницы переполнила чашу испытанной мною горечи, и выражение моего лица было таково, что заставило ее отступить на несколько шагов.

Вне себя, я сказала ей, что она не имеет права так обращаться с заключенными, и чтобы она сейчас же убралась из камеры. Она что-то пробормотала в дверях, что днем лежать не позволяется. Со всех сторон послышались одобрения арестанток; все были довольны, что старшей дан отпор. Некоторые высказывали сожаление, что они с своей стороны не могут заставить ее обращаться с ними более человечно.

А нам с нею годами жить. Я сидела здесь, когда еще она не замужем. Она была молодая вдова, вышла замуж всего два года тому назад за старшего надзирателя, бывшего солдата, из крестьян теперь всё плачется, что дворянство потеряла. Тогда она детей не имела, тогда-то мы и намыкались, натерпелись, сидевши при. Теперь она живет на том дворе, а тогда жила на колидоре, в маленькой больнице; бывало всё под дверями стоит, подслушивает и каждое слово смотрителю доносит.

В камеру ежеминутно ходила, — то не так стоишь, то не так сидишь, всё муштровала. Чтобы когда-нибудь хлеб резать ножом, как теперь, этого не бывало; куда хошь, запрячь, — всюду найдет. А бабы, те, которые с малыми ребятами сидели, сколько от нее муки перенесли, и сказать. Бывало пеленки в парашке выстирают и повесят на дворе сушить, а она возьмет, сорвет все пеленки, втопчет в грязь и занесет в камеру, да еще карцей грозит за то, что в камере стирают.

Потом бабы уж так делали: А как сама ребят стала рожать, так всё ж лучше сделалась. Да кому жаловаться, когда одна шайка была? Пробовали-было жаловаться одному большому барину, который из Петербурга приехал. Которые были побойчее, когда он пришел в нашу камеру, плакали, показали ему, как со стен течет, говорили, что дети здесь замерзают, — у одной ребенок умер от простуды. Поговорил он тут что-то со смотрителем, да потом же всех их в карцу и посадили, зачем жаловались.

Бывало, когда кто должен приехать, он, смотритель-то, идет вперед по камерам и наказывает: А эту-то она указала головой на дверь уж два раза били, а она всё. Один раз ее в большой камере отдули. Сговорились арестантки, чтобы ее, значит, побить — думали, в каторгу за это не ушлют — побить, чтобы её здесь не. Думали, что она после станет жаловаться начальству, а начальство ей скажет: А она, хитрая, начальству-то ничего и не сказала. Другой раз ее на улице побили вечером.

Сидит здесь одна Горгис, она уж три раза. Вот, по-первости, когда она тут сидела, то больно уж она ей досадила. Горгис курила, как и теперь, а она бывало подглянет да и поймает с цигарками. Ну, тут обыски, табак отбирают, а он здесь дорогой. Вот как Горгис вышла из тюрьмы, подговорила своих приятелей, — они ее и побили тут же, около тюрьмы. Не посмотрю я, что она брюхата, чтоб ее разорвало.

На каторгу пойду, а эту сволочь проучу. Разговоры на эту тему шли еще долго. Я начинала свыкаться с мыслью, что мне придется еще долго здесь сидеть, и стала присматриваться к своим сожительницам и знакомиться с. Население камеры было пестрое: Русских было мало, да и говорили они на родном языке довольно нечисто.

После отправки воскресного этапа, в камере, кроме меня, осталась лишь одна пересыльная арестантка, молодая девушка, высылавшаяся по бесписьменности на родину из одного южного города, где она жила в прислугах. Бледная, с изнуренным лицом, в последнем периоде беременности, обтрепанная, вечно трепещущая перед надзирательницами, она возбуждала к себе сильную жалость; она куталась в свои лохмотья и сжималась от холода.

По моей просьбе, ей дали место на нарах. Она была неправильно доставлена в Вильну, дальше того места, куда она следовала; благодаря этому недоразумению, она была оставлена в тюрьме до следующего этапа, к величайшей, надо сказать, ее радости. Из других арестанток обращала на себя внимание молодая девушка лет ти, заканчивавшая все свои разговоры пожеланием, чтобы господь бог поскорее ее вынес из тюрьмы.

Она происходила из очень бедного семейства и на воле работала гильзы, а некоторым знакомым заказчикам приготовляла и папиросы. На нее донесли, и ее привлекли к ответственности за тайную фабрикацию папирос. Свиданий ей ни с кем не давали, и с матерью она переговаривалась через посредство других арестанток, имевших свидания, или через тех, которые выходили на свободу. Мать хлопотала о том, чтобы бедную девушку освободили на поруки; старания её увенчались некоторым успехом; и девушку было решено выпустить, по представлении залога в пять рублей.

Но и этих пяти рублей не оказывалось у старушки, и суровые блюстители закона, в виде меры пресечения, продержали девушку в тюрьме еще несколько недель. Несмотря на то, что у девушки была на руках чесотка scabiesее заставляли выполнять тюремные работы.

III Через несколько дней я была переведена в одиночную камеру. В новом обиталище и чувствовала себя гораздо лучше, несмотря на многочисленные его неудобства. Эта была довольно большая камера с нарами, совершенно пустая. Отсутствие всякой мебели чувствовалось тем ощутительнее, что нары высоко подымались над полом, и сидеть на них приходилось не иначе, как свесив ноги, которые быстро отекали.

Я решилась потребовать табуретки. Получив ответ, что таковой в тюрьме не имеется, я попросила разрешения купить табуретку на собственный счет. Смотритель отказал и в этом, в виду-де того, что может приехать губернатор, и ему, смотрителю, может быть нагоняй. Вскоре тюрьму посетил один из чиновников губернской администрации, который, осмотрев мою камеру, велел, помимо моей просьбы, поставить туда столик и скамейку. Табуретку удалось добыть с большим трудом, а столика так и не поставили.

Много претерпевала я и из-за лампы, висевшей в камере, или вернее из-за керосина, потребного для лампы. Не успевала я после поверки зажечь выданною мне спичкою эту несчастную лампу, как дежурный надзиратель подходил к окошечку в двери и слащавым голосом говорил: Я опять предложила покупать керосин на мой счет.

Смотритель отказал и в. Тогда ведь мне достанется. Ведь я не приговорена к тюрьме, я не лишена прав, мое нынешнее заключение вызвано исключительно тем, что еще не выполнены формальности, которыми обставлена пересылка на место назначения.

Несправедливо применять ко мне меры стеснения, сверх абсолютно необходимых при всякой форме заключения. Да, наконец, я хорошо знаю, что в других тюрьмах вовсе не воспрещается сидельцам покупать свечи и жечь их хоть целую ночь.

Мои аргументы имели значение гласа вопиющего в пустыне, и я портила глаза, читая в полумраке. Тем не менее мое положение изменилось радикально к лучшему. Прежняя обстановка, угнетая внешним видом и внутренним содержанием, парализовала мысль и исключала всякую возможность работать: Теперь я вздыхала свободно, я чувствовала себя вновь человеком.

Связь с арестантской семьею у меня не была порвана: Таким образом я продолжала делать свои наблюдения. Арестантки, в особенности Сонька, высказывали мне соболезнование по поводу постигшего меня келейного заточения. Удаление из общей камеры практиковалось в этой тюрьме, как наказание и казалось арестанткам большим несчастьем.

Один раз Сонька подбежала к моей камере в сильном возбуждении: Нет, с пистолетом в руке я к нему нагряну. В сущности, имея массу обожателей, она своим мужем нисколько не интересовалась и раньше о нем даже никогда и не говорила.

В эти дни тишина в коридоре нарушалась отголосками семейной бури, происходившей между Куликовой и ее мужем, тем самым надзирателем, который напоминал мне о необходимости убавления огонька. Разлад у них был вызван тем, что Куликов, уроженец Вятской губернии, в последнее время стал поговаривать о своем намерении уехать на родину и жены не взять с собою.

Куликова, сверх того, обвиняла своего супруга в том, что он, в этих видах, чувствительно сократил выдаваемые ей на домашние расходы деньги. В свободное время она ходила взад и вперед по коридору, плача навзрыд и проклиная свою судьбу.

Когда же она слышала за стеною тяжелые шаги своего мужа, дежурившего в мужском отделении, то весь коридор оглашался ее причитаниями, обращенными специально к мужу. Чи ты видел меня когда с другим мужчиной? Чи шлюха я тебе далась какая?. Виновник этих ламентаций с большим стоицизмом выслушивал направленные против него упреки и вовсе не отвечал ей, чтобы не подливать масла в огонь.

Но иногда по-видимому, его терпению наступал конец, из-за стены сыпалась беспощадная брань. Не знаю почему, но эта драма меня мало трогала. Злые языки в тюрьме говорили, что супруги играют комедию, и что, по крайней мере, сам Куликов поднял намеренно весь сумбур лишь с тою целью, чтобы запугать смотрителя и заставить его дать ему повышение.

Стараясь выслужиться, Куликов многие годы лез из кожи вон, чтобы угодить начальству. Раз они подсунули водку арестантам, пришедшим с работы, после того, как их обыскал Куликов, стоявший на дежурстве.

Арестанты перепились, и Куликову сильно от смотрителя досталось. Иногда Куликов, усердствуя через меру, попадал впросак. Раз он заметил, что арестантка, гладившая белье смотрителя на казенном одеяле, прожгла это одеяло горячим утюгом.

Во время прогулок я знакомилась с арестантками из других камер. Оказалось, что в тюрьме содержится еще одна сумасшедшая, также, как говорили, взятая на улице и также привлеченная по обвинению в бродяжничестве. Это была полька, употреблявшая в разговоре немецкие и французские фразы и воображавшая себя в Петербурге. Она не умела объяснить, кто она и откуда. Встречая кого-нибудь на дворе, она обращалась со следующими словами: При этом она показывала на свой арестантский халат и коты.

Костюм ее, видимо, сильно стеснял, и, встречая смотрителя, она постоянно краснела. Арестантки, хотя и подшучивали над нею, но относились к ней ласково.

Кто-то ей связал пару чулок, и восторгу ее не было конца. Она помещалась в больнице. В этой же больнице сидела подследственная Дыновская, обвинявшаяся как соучастница в сенсационном воровстве, совершенном под руководством ее сожителя.

Главные герои этой грандиозной кражи гуляли на свободе. По этому же делу сидела и упомянутая выше Горгис, отрицавшая, впрочем, свою соприкосновенность к преступлению и характеризовавшая свое положение фразою: Дыновскую держали в больнице не столько по болезни, сколько для того, чтобы отделить ее от других товарок по делу.

Она рассказывала, как она, замужняя женщина, познакомилась и сошлась со своим возлюбленным, не имея понятия о его профессии.

Он ее соблазнил своею наружностью и ценными подарками. В Вильне, куда он ее привез, она стала догадываться, что он занимается нечистыми делами и, после того, как он раз принес ей в подарок дорогие часы, она ему сказала: Вместо ответа, он ее палкой так отдул, что у нее пропала всякая охота спрашивать и вмешиваться в его дела, к которым она совершенно не была причастна.

С того дня, как она была заключена в тюрьму, она не переставала получать от своего возлюбленного письма, помеченные из разных городов, деньги, всевозможные припасы. Приношения не обходились без неприятностей для приносителей, которых арестовывали и отводили к следователю.

Дыновская от этого ничего не теряла, так как она лишний раз видалась с своим возлюбленным, который сопровождал ее до самой камеры следователя, а раз даже зашел к нему в переднюю, чтобы условиться относительно некоторых показаний. Раз он очутился на колокольне нашего запустевшего костела. Все арестантки были на дворе, кроме Дыновской.

Он стал делать сигналы руками, чтобы вызвали высокую с ребенком о смерти которого он еще не. Стали показывать арестанток одну за другою, но он отрицательно качал головою, пока не догадались вывести Дыновскую. Увидев своего возлюбленного на колокольне, Дыновская заплакала и стала махать руками, чтобы он ушел. Наконец, это дошло до сведения смотрителя, который немедленно послал людей, чтобы захватить важного преступника.

Но его уж и след простыл. Бедную Дыновскую с тех пор перестали выпускать на прогулку: Лишь через несколько месяцев, когда сожитель Дыновской был арестован, ей были сделаны некоторые облегчения. О нормальности своих отношений к человеку, погрязшему в преступлениях, Дыновская, по-видимому, и не думала; да вряд ли она и чувствовала потребность отнестись критически к личности, ее пленившей, и произвести ее нравственную оценку.

С теми, которые успели проявить свои таланты в этом отношении, старались обращаться вообще. Заключенную Горгис, вместе с товаркою, некогда за какую-то вину посадили в отдельную камеру на хлеб и на воду; они стали вынимать в печи около вьюшки кирпичи один за другим, и, когда их деятельность была замечена, их немедленно перевели обратно в общую камеру, отказавшись от всякого возмездия.

Другая арестантка, Михайлова, раз уже бежавшая из этой тюрьмы, пользовалась некоторыми льготами: Это была высокая, здоровая девка, с энергичными чертами лица. Окно столовой выходило как раз против каменной стены, которая окружает тюрьму. Стена низкая — я и задумала бежать и окна были без решеток. На воле мне приготовили паспорт. И вот один раз, рано утром, я зашла в столовую, выпила две рюмки водки, которые стояли тут же на столе, открыла окно, выставила стул и сама выбралась; а там собрала хворост, который тут же валялся, положила всё это на стул и перелезла через забор.

В этот день как раз в тюрьму приехал губернатор. Меня хватились в полдень. Смотритель и доложил губернатору, что я сбежала. Ну, меня через две недели и поймали. За это мне больше дали. Эти три года заключения Михайлова отбыла в другой тюрьме, с еще худшим режимом.

Старшая надзирательница, которая ее прежде знала, говорила, что она страшно изменилась, что побои, которыми ее наградили при поимке, и долгое суровое заключение ее состарили. На этот раз Михайлова сидела по обвинению ее товаркой в краже кофты. Хотя смотритель и старшая надзирательница, выставленные ею в качестве свидетелей, подтверждали, что кофта эта была у Михайловой еще тогда, когда она шла этапом по отбытии наказания, и, следовательно, не могла быть украдена ею потом на воле, тем не менее она думала, что ее осудят как уже раз осужденную.

Эта перспектива ее сильно сокрушала. Хотя за рублей я отсидела три года, но зато уж я и пожила! Никто из арестанток уж не подходил к моему окну: С первого апреля прекратилась выдача дров для топки, и арестантки лишились вечернего чая, так как негде было греть кипяток.

Как найти девушку в соц сетях и познакомиться с ней?

Комната, почти нежилая, была страшно сырая и холодная. Весна вступила в свои права, всё покрылось зеленью, но в моей камере пахло могилой, и я оживала лишь тогда, когда меня выпускали гулять.

Французской фразе рыжая надзирательница научилась в каком-то семействе, где она некогда жила в горничных. Хотя я временно и была отрезана от арестантской кутерьмы и ее интересов, тем не менее кое-какие сведения до меня доходили. Сонька подралась с какой-то высидочною арестанткою, накануне выхода этой последней на волю. Во время обеда двое арестанток поссорились. Сонька, недолго думая, бросила в нее горшок с горячею пищей. Окровавленная арестантка побежала жаловаться смотрителю.

Привратник ее не пустил, да и смотрителя не было дома. Когда ему потом доложили о происшедшей истории, он немедленно явился на расправу. В 12 часов ночи пришел смотритель и велел Соньке оставить карцер, собрать свои вещи и перейти в другую камеру. Сонька наотрез отказалась оставить свое годами насиженное место в пересыльной камере, где она спекулировала местами на нарах, извлекала выгоды от пересыльных арестанток из постоянных куплей-продаж, а подчас, в компании с Хаичкой просто забирала всё то, что плохо лежит.

Долгим держанием в карцере думали сломить ее упорство, но Сонька не выходила оттуда до тех пор, пока ей не позволили вернуться в старое жилище.

Сонька потом хвастала по всей тюрьме, что карцер для нее вовсе не наказание, что она там имела еще лучшую пищу, чем в камере, что главное, она там отдохнула от тяжелых работ. Что она там состояла не исключительно на хлебе и воде, это вполне вероятно, так как ключ от карцера находился у коридорного надзирателя, одного из ее приятелей карцер был в мужском отделении ; но, что она отдохнула в маленьком, темном, холодном чуланчике, в этом были веские причины сомневаться.

Как истая дипломатка, Сонька вела тонкую политику, и целью ее было возвысить себя в общественном мнении тюрьмы. Впоследствии, разговаривая наедине со мною, она признавалась, что положение ее в карцере было отнюдь не из лучших.

Так называлась маленькая камера всего на две кровати. Там сидела уже женщина с ребенком-сифилитиком. Я снова попала в водоворот арестантской жизни.

Моя новая сожительница была профессиональная воровка. Она судилась уже несколько раз, но каждый раз отделывалась краткосрочным заключением. Так ей удавалось избегнуть должного наказания, пока наконец в последний раз ее не поймали прямо с кошельком в руках, в котором всего-то оказалось не более рубля.

Она не роптала на жестокость судьбы и питала надежду, по выходе из тюрьмы снова приняться за свое ремесло. Она посвящала меня в тайны своего искусства, в котором, по-видимому, была виртуозом. Она рассказывала, как вдвоем с другою женщиною они, при помощи подобранных ключей, похитили ящик с деньгами, и как она зарыла эти деньги в стеклянном сосуде, который она намеревалась выкопать из земли по получении свободы.

Она, не без воодушевления, трактовала о возможности одними ножницами вырезать бумажник из самого затаенного кармана. Моя сожительница была до совершенства знакома со всеми фокусами судебного крючкотворства и со всеми элементами сложной науки приспособить все мелочи тюремной обстановки к устроению сносного существования в темнице. Она сообщила мне секрет благополучного, сравнительно, исхода прежде возбуждавшихся против нее дел: Он сам никогда не принимал, а пойдешь это с заднего крыльца к его жене, она и примет.

Еще вот свидетели, и они имеют большое значение. Раз, например, меня поймали с колбасой в мясной лавке. Тут стоял и денщик офицерский, тоже за мясом пришел; он на суде и показал, что колбасу вынули у меня из корзинки. Меня, конечно, осудили в тюрьму. Дело это перешло в съезд, а сама-то я была выпущена на поруки, по воле гуляла.

Отыскала я этого денщика. Ну, там что было, только на съезде он показал, что колбасу вынули не из корзинки, а взяли из рук моих. Когда привезли мои вещи сюда, смотритель только ахнул.

Затем она мне рассказала, как ее заставляли работать в последние дни беременности, когда она уж еле ходила. Когда все ее просьбы ни к чему не привели, она самовольно перестала ходить в мастерскую, несмотря на то, что грозили карцером.

Потом ее оставили в покое. У моей предусмотрительной сожительницы еще с зимы был заготовлен достаточный запас дров.

Каждый вечер, после поверки, она быстро придвигала стол к печке, на стол ставила табуретку и с печки снимала запрятанное полено; затем из-под сенника доставался нож, наскоро делались щепки, и чайник с водою ставился в печку и кипятился при малом огне, чтобы не было дыма. Мне оставалось только удивляться остроумию и практической сноровке этой женщины. IV В то время, как тюремное население готовилось к приближающемуся празднику Пасхи, арестантки были потрясены смертью одной из товарок, — той самой женщины, о жестокой выходке против которой со стороны смотрителя я говорила выше.

Уже когда она была при смерти, ее дети добились разрешения иметь с нею в больнице свидание, которое было для них и первым и последним. Долго пришлось детям стоять на улице у тюрьмы, так как у смотрителя, при котором должно было состояться свидание, не оказывалось для них свободного времени. Когда же желанный момент наступил, и дети увидели свою умирающую мать, то свидание продолжалось всего не более пяти минут и прекратилось, едва дети успели проговорить два-три слова.

Тюрьмою овладело особо мрачное и серьезное настроение. Смерть узника производит невыразимо удручающее впечатление на его товарищей: Все арестантки и даже надзирательницы знали, что эта женщина отказывается принимать всякую пищу; но никто на это не обращал внимания. Потом рассказывали, что больная перед смертью просила пить, но некому было поднести ей воды.

Каждый раз, когда доктор являлся в тюрьму, он справлялся о ней у старшей надзирательницы следующим образом: Зайдет на минутку к больным и этим считает свои обязанности исполненными. Наезжал он в тюрьму очень редко. При тюрьме состоял и фельдшер, но, в чем проявлялась его деятельность, мне неизвестно. При тюрьме считалась на службе также и акушерка, но жила она где-то очень далеко и в тюрьму никогда не заглядывала; в экстренных случаях обязанности ее исполняли простые арестантки.

По традиционному обычаю, все еврейки были собраны в одну камеру, которую они предварительно вычистили и тщательно вымыли; они получили разрешение купить на свои деньги дрова, а также керосин, чтобы освещать камеру по-праздничному. Те арестантки, которые имели собственные платья, постарались раздобыть их из конторы, чтобы одеться понаряднее.

В камере шла стряпня. Частью присланной провизии еврейки поделились с другими арестантками. Значительная часть припасов была растащена служителями; сверх того, как говорили, часть мацы пошла на начинку смотрительских поросят, а значительная часть картофеля на смотрительский же огород.

В результате, полученная для евреев пища оказалась недостаточною; особенно мало выдавалось мацы, и те арестантки, которые жили на одном подаянии, сильно голодали. Дети, сидевшие в тюрьме, плакали, прося. Смотритель к ним пришел, покричал, погрозил карцером. Всё же маца потом появилась: Так прошел праздник у заключенных-евреев. Еще с большим шумом прошла христианская Пасха.

Арестанты готовились к исповеди и причастию. Несколько дней подряд приходили в контору священник и ксендз. Однажды, когда я гуляла по двору, смотритель вывел из одной камеры к исповеди партию арестанток.

Он считал их много раз и никак не мог досчитаться. Стали искать, и беглянку нашли в кухне, где она пекла хлеб для арестанток. Ее немедленно привели пред грозные очи смотрителя. Хоть делайте со мною, что хотите, — не пойду. Кто вправду не мог идти, тех оставлял; а иной просто не хотелось исповедоваться, так он силой гнал.

Я знала хорошо, что в тюрьме царствует полный произвол; но мне с трудом верилось, чтобы необузданный цинизм в действиях по службе мог доходить до подобных размеров, оставаясь безнаказанным. Впрочем, о герое всех этих безобразий рассказывались еще и не такие вещи… Приготовления к празднику со стороны христианской половины населения тюрьмы не отличались особенною многосложностью, так как подаяния с воли для нее не.

Тем не менее всюду замечалось праздничное настроение, покрывавшее лица своеобразным оттенком ожидания и волнения. Душа куда-то рвалась, хотелось чем-нибудь выразить свое приобщение к общему торжеству. Утром в первый день праздника арестантки получили по куску белого хлеба, по одному яйцу и по куску мяса.

Куликова была совсем навеселе и чувствовала себя на вершине своего благополучия. Желая чем-нибудь ознаменовать свое восторженное состояние, она открыла все камеры и всех арестанток выпустила на двор. Таким образом очутились вместе подсудимые, сидевшие по одному делу и не имевшие якобы права видеться и даже сноситься между собою последнее, впрочем, при порядках, существовавших в этой тюрьме, было постоянно лишь неосуществимым вожделением. В то время, как арестантки толпою гуляли по двору и пели веселые песни, открылась дверь и моей камеры, и, несколько пошатываясь, вошла Куликова.

Правила знакомства с девушками

По лицу ее было видно, что она приняла очень важное решение. Пусть он придет, — я скажу ему, что я тоже мею право. Смелость ее дошла до того, что она мне предложила даже водки.

Немного отрезвившись, она почувствовала, что царству ее приходит конец. Она стала загонять в камеры арестанток, которые не хотели идти и зло над нею трунили. Бедная Куликова перепугалась не на шутку. Водворив с большим трудом арестанток внутри здания тюрьмы, она стала проверять их по камерам.

Нет-нет, я не для себя старалась, помогала найти счастье холостым друзьям. Вот, скажем, начинал кто-то из них жаловаться на любовное невезение, раскисал как тряпка, так я тут же демонстрировала свой суперметод. Выбирала на вечеринке самую красивую девушку и спорила с парнем на бутылку шампанского, что она не просто сама подойдет с ним познакомиться, а сядет за столик и даже оставит номер телефона.

И всякий раз мужчина проигрывал мне шампанское. А делала я следующее: Говорила, что сам продюсер - ужасно стеснительный человек, но ввиду того, что именно сейчас мы ищем новую ведущую, увидев такую красотку, во что бы то ни стало захотел пригласить ее на пробы. Надо ли говорить, что мой страшненький друг вмиг превращался в сказочного принца в глазах той девушки, она мчалась к нему, едва не плача от счастья. Я проделывала этот трюк раз пятьдесят и ни одна девушка никогда не отказывала!

Как найти девушку в соц сетях и познакомиться с ней?

Конечно, я врала и ни на какие серьезные отношения мой друг после того рассчитывать не мог, но каждая подобная ситуация доказывала простую истину: Певица Мадонна в свое время вышла замуж за Гая Ричи, потому что большинство мужчин ее побаивалось, а он, невзирая на разницу в возрасте и ее популярность, не испугался, проявил настойчивость и оказался у алтаря.

Выбрать необычный способ знакомства, быть упорным и до неприличия романтичным - вот, собственно, и все, что нужно для покорения дамского сердца. И победит тот, кто разрушит этот привычный шаблон.

На салфетке он обычно оставлял свой номер телефона и пометку: И представляете, еще как звонили и шли! Потому что друг был смелым, нахальным и смешным. А именно это нам, женщинам, и. Кстати, друг в итоге женился на одной из тех, кто ему позвонил. Это интересно Знакомство в интернете для тех, кому за 50 лет Реально ли найти свою половинку на сайтах знакомств, когда тебе за 50? Наш корреспондент проверил это на собственном опыте Подробнее Умничать не надо Психологи утверждают, что умные слова при знакомстве только мешают.

Усилия, которые обычно прилагает мужчина для того, чтобы понравиться, женщина воспринимает как неестественность и слабость.